Война и мир под чужим именем

9 мая 2010 года

Татьяна Гаранина
Ярославские страницы

Никто до смерти Сергея Григорчука так и не узнал, кем был одном из миллионов победителей Великой Отечественной на самом деле

В моем рассказе не будет описания боев, побед и поражений. Об этом теперь доподлинно знают те, кто воевал. У каждого из них была своя война, и большинство уже унесло свои воспоминания в могилу. Я расскажу об обстоятельствах, при которых попал на Великую Отечественную и прошел ее до конца мой дед Сергей Парфенович Григорчук. За детальную достоверность не ручаюсь. Да и кому это сейчас надо? Ведь все участники умерли. Главное — суть...

Дед был мне не родным по крови, но так как оба родных, Андрей и Дмитрий, погибли на фронте, дед Сережа, за которого бабушка Евгения Александровна вышла замуж через несколько лет после войны, автоматически считался единственным и родным.

Впервые я увидела его году в шестьдесят первом. Вся семья торжественно готовилась к встрече: дед едет в гости. В окно увидели: идет! Я скатилась на лестничную площадку, чтобы первой увидеть героического деда, про которого я уже всем рассказала во дворе. Мне завидовали: мало у кого тогда были настоящие живые деды-фронтовики.

Каково же было мое разочарование, когда я увидела поднимающегося по ступенькам маленького человека в длиннополом черном пальто с чемоданом, который, пожалуй, был больше его самого. Да еще и хромого!

Потом взрослые сидели за столом, ели, пили, говорили о чем-то не совсем понятном. Дед раскрыл свой большущий чемодан с архангельскими гостинцами — шаньги, маленькие сдобные калачики, банки и баночки, брусника и почему-то какие-то невиданные доселе леденцы. Мое место оказалось, конечно, возле чемодана.

Уже в это лето меня отвезли в архангельскую деревню Шеговары на верхней Ваге, где жили бабушка и дедушка. И я помню, какой далекой становилась земля, когда дед усаживал меня на старого спокойного мерина, а сам шел рядом, держа коня под уздцы. Потом мы возвращались домой, он садился у открытого окна, заделанного железной сеткой от комаров, а я устраивалась рядом. На столе вкусно пахли горячие бабушкины шаньги, стоял чайник с заваренным шиповником. Дед закручивал «козью ножку», набивая махоркой кусок старой газеты, и я с наслаждением вдыхала эти вкуснейшие запахи моего детства. Он о чем-то со мной говорил, я не помню, о чем, но уж наверняка не о войне с такой-то соплюшкой.

О войне в этом доме вообще не говорили. Может, только шепотом бабушка с дедушкой где-нибудь под одеялом. И только очень много лет спустя я поняла, почему...

Дед умер в середине семидесятых, и виделись мы с ним до той поры всего несколько раз. А где-то в 76-77-м, очень скоро после его смерти, к моей маме пришли «люди в штатском», кагэбэшники, от чего они, собственно, и не отпирались. «Расскажите все, что вы знаете о своем отчиме, до малейших деталей». Это было 9 Мая, День Победы. И в этот же день, как выяснилось немногим позже, такие же люди пришли к маминым брату и сестре, живущим почти за три тысячи километров, в Мурманской области. С тем же вопросом. Совпадение?

Никто из них почти ничего не знал, а бабушка после смерти Сергея Парфеновича впала в частичный склероз. Стали собирать информацию и воспоминания по крупицам.

Какие-то странные вещи говорили «люди в штатском»: мол, совсем это был не тот человек, за которого себя выдавал. Что-то вспомнила младшая мамина сестра Зоя, что-то успела рассказать бабушка Женя. О чем-то, закрывая дело, обмолвились сотрудники госбезопасности. Собралось в итоге следующее.

... Где-то в конце тридцатых годов на волне больших репрессий дед был арестован. Полагаю, что за «колоски» или за «не к столу» рассказанный анекдот. Потому что английским или японским шпионом он не мог быть по определению — малообразованный и очень простодушный. Что там на самом деле было ему инкриминировано, мы не знаем. Знаем только, что, когда началась война, дед был в заключении, а когда бои развернулись совсем рядом, сумел бежать. Неизвестно, в каком году, неведомо в каких болотах — Пинских или Тихвинских (сведения разнятся), беглый наш дед, тогда еще совсем молодой мужчина, вышел к полям боев, где были тела убитых красноармейцев. Он вытащил солдатскую книжку у одного из них и присоединился к отступающим частям.

Неразбериха тогда была такая, что с этой книжкой убитого солдата он смог пройти всю войну до самого конца, получил несколько ран, чуть не потерял ногу, и никто не усомнился в том, что он и есть Сергей Парфенович Григорчук.

Воевал, похоже, не худшим образом — я видела его медали в жестяной банке, которых он никогда при мне не надевал.

А потом война закончилась. И в этом обстоятельстве ему нужно было решать, как жить дальше. Сдаваться и снова идти в лагеря? Или оставить все как есть? Того Сергея Григорчука, за которого он продолжил войну, все равно вернуть было нельзя.

Дед уехал в архангельскую глушь, устроился на работу в одном из леспромхозов. Когда познакомился и сошелся с вдовой Евгенией Красильниковой (моей бабушкой, из-за тех же репрессий тридцатых годов покинувшей Ленинградскую область), перешел в деревню, в колхоз, стал плотником и конюхом. И сколько помнили его люди, вечно всем помогал. Может, грехи так замаливал.

Ведь страшно себе представить, как можно прожить всю жизнь под чужим именем. И слава Богу, который дал ему умереть совсем незадолго до того, как пришли по его душу «люди в штатском». По душу моего дедушки маленького роста с большим чемоданом. Он ведь никого из своих не убил, он взял чужое имя, чтобы Родину защищать. Грех на душу взял во имя блага. А как его звали на самом деле, мы уже никогда не узнаем. Да и Бог с этим. Пусть как будто жили на свете два Сергея Парфеновича Григорчука. Один пал на поле боя, а второй взял в руки его винтовку.

Если останусь жив ...
Письма детей об их героических предках

Оформление подписки

Подпишитесь на рассылку и получайте информацию о новых событиях банка

Пресс-служба

+7 495 620-19-66

pr@voz.ru

101990, Москва, Лучников пер., д. 7/4, стр. 1

Банк «Возрождение» (ПАО), управление по связям с общественностью